Олег Штыхно: "Право "самовыражаться" нужно заслужить"

Своеобразной точкой отсчета стал триптих, который вместе с дипломной работой художника «Оплакивание» составили картины «Жертвоприношение» и «Распятие». А его знаменитые серии женских портретов «Времена года», «Царство Флоры», абрисы обнаженных женских тел в графической серии, оригинальный триптих-натюрморт «Лунные лимоны» посвящены красоте мира.

Штыхно участвовал в оформлении спектаклей Большого театра, в воссоздании интерьеров Большого Кремлевского дворца, в реконструкции Марфо-Мариинской обители. Вместе с коллегами расписывал Успенский собор под Екатеринбургом, разработал концепцию росписи церкви в подмосковном Лопотове. Сегодня член-корреспондент РАХ, завкафедрой анатомического рисунка факультета живописи Российской академии живописи, ваяния и зодчества Ильи Глазунова, профессор Олег Штыхно – гость «СВ».

– Конечно, предрасположенность к художеству должна быть заложена в человеке, но на ранних этапах никто не осознает серьезности выбора, например, я только в 28 лет понял, что это – мой путь. Начинал в Новосибирске, учился в изостудии, потом родители переехали в Омск, и я поступил в художественную школу. Через пять лет – в училище Памяти 1905 года в Москве и после него – в мастерскую портрета Ильи Глазунова в Суриковском. 

Илья Сергеевич нацеливал нас на западноевропейскую культуру и традиции Императорской академии художеств, каждый год мы уезжали на практику в Санкт-Петербург, копировали произведения искусства в Эрмитаже и в музее Академии художеств. Человека, как известно, можно накормить, а можно дать ему удочку, чтобы он наловил рыбы. Илья Сергеевич давал нам много «удочек», и, в отличие от выпускников Репинского института, по работам которых можно было угадать, из чьей они мастерской, наши клонами Глазунова не были. Нам прививали стремление искать себя в этом мире, и скорее мы могли быть похожи на Рембрандта, Сурбарана, Веласкеса и Гойю, чем на своего руководителя. Специализация начиналась с 1-го, а не с 3-го курса, первокурсники общались со старшекурсниками, было настоящее братство. И ориентир на высокий реализм, на искусство эпох Возрождения и барокко, вплоть до начала ХХ века. Илья Глазунов, единственный в те времена, вывез нас в Испанию и Италию, мы были в Прадо, видели «живьем» тех художников, которые не были представлены в наших музеях. 

Нападок на нас было много – называли «позапрошлым веком», многим не нравилось, что на занятиях звучит классическая музыка, под дверь мастерской подсыпали дуст в знак того, что все, чем мы занимаемся, устарело.

– Все разговоры о прогрессе в искусстве – глубочайшее заблуждение, искусство то взлетает, то падает, и так до бесконечности. Фаюмские портреты написаны 2 тысячи лет назад, с поразительным психологизмом, с удивительной реалистической характеристикой лиц мужчин и женщин того времени. Скажите, сейчас кто-нибудь так напишет? Никто. При этом мы всё «развиваемся», переживая настоящий упадок в искусстве живописи, а новые  поколения художников просто «выражают себя». Зачем учиться рисовать, когда можно выплеснуть на стену дерьмо и назвать это «Опус №2», а рядом будет стоять человек и декламировать вам, что это настоящее искусство. 

Актуальные художники сегодня сами не знают, куда деваться, потому что пришло новое поколение, которое ни в грош уже и их не ставит. Кстати, Малевич после «Черного квадрата» вернулся к фигуративному искусству, вы знаете? Повыпендривался, потому что эпоха была такая, придумал сентенцию – «Всё, я написал последнюю картину. Искусство умерло», а спустя время плавненько вернулся на круги своя. Кроме того, Малевич, Кандинский и Шагал все-таки профессионально обучались, просто они были бунтари, и у них было что-то за душой. 

Мир, как видите, разделился на два лагеря – одни помнят о традициях, а  другие пытаются все смешать в кучу. А не будет критериев, человек не будет знать, что есть истинные ценности. И начнется хаос в мозгах. К чему это приводит, хорошо знаем – к революциям. Когда надо все уничтожить и «новый мир построить». Построили – и что?!. А вот на пороге смертельной опасности человек всегда вспоминает об истинных ценностях, неслучайно Сталин во время войны вернул орден Александра Невского и открыл церкви, понимал, что иначе людям будет не за что воевать.

Сегодня человеку, живущему во времена «трех б» – «быстрых больших бабок», сохранить себя очень трудно. Быстро урвать и уйти – вот цель жизни многих людей. И как здесь не вспомнить, что в Барселоне второй век строят Храм Святого Семейства по гениальному проекту архитектора Гауди. И суть в том, что после его смерти, зная, что строить будут еще лет 50, а то и больше и они не увидят результата, люди дали деньги на строительство – значит, думали не о «трех б», а вкладывались в вечность. А как устраиваются выставки авангардистов, мне рассказал недавно наш бывший выпускник, которого из академии выгнали, и он стал заниматься «новым» искусством. Выставка, говорит, недавно была, мне дали 5 тысяч долларов, на 100 долларов я купил туалетной бумаги и сделал инсталляцию. Остальное осело у него в кармане. 

– То, что теряем корни. Случилось так, что в конце XIX века Россия открыла для себя Русский Север: красоту костюма, быта, вышивок, модерн Васнецова и его сказки – это всё оттуда. Научились расчищать иконы, черные доски превратились в лучезарные, сияющие образа, и все поняли, что древний иконописец удивительно чувствовал красоту и видел цвет. После революции многое было утеряно. И только сейчас, спустя годы после распада Советского Союза, что-то возрождаем. При этом важно сохранить культурное наследие и рассказать о нем миру. Но прежде – своим детям, чтобы молодые люди чувствовали себя сопричастными тому, что создано предками, осознавали, где их корни.  

Мир сейчас коммуникабелен, но человеку на другом конце света ты интересен тем, чем наполнила тебя твоя почва. К сожалению, общий уровень культуры становится все ниже, и мы не собираемся диктовать студентам, что и как нужно делать, право «самовыражаться», считаю, человек должен заслужить.

– В архитектуре важны стержневые символические моменты, роль которых в Москве выполняли 7 высоток. В дореволюционной России весь город, в садах и с низкими домиками, держали храмы и колокольни, они были маяками, и при этом всегда сохранялось единое пространство. А современная Москва, когда в нее воткнули небоскребы из стекла и металла, псевдоклассические здания с уродливыми формами, потеряла свою гармоничность.