Алиса ФРЕЙНДЛИХ: Надо вовремя ретироваться

 Фото: Гавриил ГРИГОРОВ/ТАСС

Год назад народная артистка отметила 90-летие и окончательно вышла на пенсию. Но недавно все же согласилась на встречу в Театральной гостиной театра имени Ленсовета. Поклонники вместе с журналистом «СВ» завалили кумира вопросами: почему ушла со сцены, сложно ли добиться успеха и как вообще она решила стать актрисой. У Алисы Бруновны потрясающее чувство юмора, поэтому смех не смолкал.

Я УЖЕ ДАВНО "ИСКОПАЕМОЕ"

- Что вообще за профессия - артист?

- Кошмарная профессия! Это профессия и призвание в то же время. Но ни одно дарование никогда не открывалось без труда. Так что тут совмещение, так сказать, божьей милости плюс невероятного труда, а если этого нет, то бог отбирает дарование.

- А что такое успех?

- Что такое успех… Успех – это стимул. Каждый следующий раз - не меньше, чем соответствовать предыдущему в смысле качества. Присутствие здесь, сегодня, сейчас. Я всегда была добросовестным человеком. И даже если у меня даже не очень хорошо со здоровьем или настроением, я не имею права дать закачаться планке, которую мы себе ставим. Мне кажется, это будет очень стыдно. Вот и все. Совесть.

- Какая ваша личная тема в искусстве?

- Какая тема… Могу только сказать: когда-то писали, что есть такая тема – это тема гадкого утенка, который превращается в лебедя. Это не мной сочинено, это критики написали так о каком-то спектакле, и каждый раз почему-то возникала такая ассоциация. Я уже давно никто, я - "ископаемое"! (смех, аплодисменты, крики «мы вас любим!»)

«МНЕ ЭТУ ДЕВОЧКУ, ПОЖАЛУЙСТА» 

- Как стали актрисой?

- Папа и мама были актерами, работали в Ленинградском театре рабочей молодежи – ТРАМ, там познакомились, там и затеяли меня. Тетушка моя, мамина сестра, заканчивала консерваторию, мы все время музицировали. Вторая тетя, младшая папина сестра, тоже была творчески одержимая, все рисовала. Жили мы в большой коммунальной квартире, делили большую комнату на несколько «пеналов», чтобы у каждого был свой угол. У нас был рояль, я забиралась под него и устраивала себе музыкальные вечера.

В три-четыре года меня брали на дипломные спектакли, потому что не с кем было оставить. А это были ни больше ни меньше, как «Евгений Онегин» и «Корневильские колокола». Потом я выходила во двор, это было еще до войны, и распевала «Плыви, мой челн, по воле волн…», это был мой коронный номер. Так что я была артисткой уже во дворе, среди наших полениц (смеется). Уже опробовала прелесть аплодисментов в детстве. Атмосфера театра царила в доме, этим нельзя было не заразиться.

- Еще маленькой занимались в театральной студии.

- А еще до этого я театральные декорации выстраивала: нарисовала кукольный театр, вырезала из бумаги фигурки. В школу я пошла, когда мне было восемь лет. Это была уже вторая блокадная зима. В классе холод. Учились в пальто, рукавичках. Тетрадок, бумаги не было. Чтобы учиться писать, использовали белые поля старых газет. А потом у нас в школе завелся кружок, вела его Мария Александровна Призван-Соколова, актриса Большого драматического театра, мы сами ставили декорации, сами варганили костюмы, делали этюды, потом целые спектакли. Театр начался еще в школе.

- Учились у знаменитого педагога Бориса Зона…

- До нашего курса у него закончили Эмма Попова, Зинаида Шарко, Александр Белинский, Аркадий Кацман, Лев Абрамович (Додин – Ред). Целый букет замечательных актеров и режиссеров. И он набирал новый курс как раз когда я закончила школу, в 1953 году, господи, какая давность. Я с Марией Александровной подготовила прозу - диалог двух дам из «Мертвых душ», какие-то стишки. И что-то очень залихватски пела. И вдруг оказалось, что в комиссии сидит педагог из ГИТИСа, который набирал курс оперетты. И он говорит: «Мне эту девочку, пожалуйста». Я бросилась чуть ли не на колени перед Зоном и со слезами стала просить не отдавать меня!

- Ну вы же действительно хорошо пели, могли стать  певицей.

- Голос был действительно неплохой. Вышел фильм «Два бойца» (в 1943 году. – Ред.), боже, какой был восторг! Я мыла полы в нашей коммунальной квартире, чтобы заработать денежку на кино. Я подсчитала: 42 раза его посмотрела. Мы, школьники, делали концерты для раненых, и вот в госпитале я пела «Темную ночь», «Шаланды полные кефали». Со слезами! Такая эмоция!

В общем, опыт уже был, маленький, детский. Я чувствовала себя артисткой, опробовала эту прелесть - прелесть аплодисментов.

 Фото: Алексей ДРУЖИНИН/TASS

- Чему научил вас Борис Зон?

- Зон стажировался у Станиславского, был абсолютным приверженцем его системы и учил нас именно по ней.

Я всегда вспоминала уроки Бориса Вульфовича. Все, что было преподано, это - всю жизнь внимать, смотреть, запоминать и складывать в «бункер», вещевой мешок за плечами. Все пригодится, и все когда-то будет оттуда исторгнуто. Понимаете, когда актер много думает над ролью, когда мысли уже зашкаливают, уверяю вас, из Вселенной обязательно поступит какой-то звонок, какая-то подсказка. То, что мы называем вдохновением, озарением, как хотите. Но для этого нужно очень и очень зашкалить мысли на деле. 

- Система Станиславского - ваш бог?

- Я продолжаю следовать ей. Сейчас, правда, я никакой системе не следую - считаю, что надо вовремя ретироваться, потому что инвалид на сцене - за это надо отдельно приплачивать! (смех).

- Считаете ли актерскую профессию миссией или это просто ремесло?

- Хорошо, если есть ремесло. А еще лучше - если есть профессия. А если есть еще и миссия, то это вообще превосходно. Мне кажется, есть какая-то миссия, зрители зачем-то приходят в театр - за эмоциями, за каким-то выводом для себя.

«ВЫТАСКИВАЛ ИЗ МЕНЯ ДЕТСКОЕ»

- Как после института попали в театр Комиссаржевской?

- Второй педагог на курсе Бориса Зона, Владислав Андрушкевич, стал там главным режиссером и сразу взял несколько человек с нашего курса. Сначала я играла в театре девчонок и мальчишек. Надо сказать, что уже позже, будучи старушкой, я случайно накопала характеристику моего выпускного листа: «Острохарактерная актриса, может играть старух и детей». Мальчишки, девчонки. Что я, собственно говоря, всю жизнь и делала. И мне это нравилось.

«Время любить», «Светят звезды»… В последнем, кстати, играли Сергей и его брат Николай Боярские, отец и дядя Миши Боярского. И Мишка из-за кулис подсматривал спектакль.

В последний раз я выходила на сцену в театре Ленсовета в спектакле «Оскар и Розовая дама», такой подарок на 70-летие, спасибо Владиславу Пази (до 2006 года – худрук театра Ленсовета. – Ред.). В БДТ уже меньше играла – возрастной регистр. Это был мой последний вздох в этом замечательном, соразмерном моим физическим возможностям театре. Все записано в дипломе: играет старух и детей.

 Фото: кадр из фильма " Старомодная комедия"

- Как произошла судьбоносная встреча с Игорем Владимировым? (муж Алисы Фрейндлих, главный режиссер театра Ленсовета в те годы. - Ред.)

- Во время блокады я чуть не померла, у меня образовался туберкулезный процесс. Была очень занята в театре Комиссаржевской со своими мальчишками и девчонками, но пришлось уехать в санаторий, и меня самым жестоким образом выгнали из театра. Игорь Петрович в это время принял театр Ленсовета. Я лечилась, а он поблизости отдыхал, и вот он совершал длинные пешие прогулки, чтобы меня навестить. И как-то сказал: у тебя все равно уже нет театра, приходи в Ленсовета. И одна за другой у меня пошли роли девчонок, одна за другой. Тот же «Малыш и Карлсон».

- А позже сыграли деревенскую бабушку в фильме «Карп отмороженный», где продюсером был ваш внук Никита Владимиров.

- Амплуа это и заключает в свои параметры.

 Фото: Кадр из фильма "Карп отмороженный"

- В «Пигмалионе» ваша героиня превращалась из цветочницы в аристократку. Потом в «Служебном романе» из дурнушки в королеву красоты. Не только старухи!

- Меня спрашивали: если вас обозначили как острохарактерную актрису, почему Владимиров стал давать вам главные роли героинь - в «Пигмалионе», «Ромео и Джульетте», «Укрощении строптивой»? Я доверяла ему полностью и повторяла его слова: «В каждой роли, которую ты получаешь абсолютно вопреки твоему послужному списку, есть ребенок». Он вытаскивал из меня детское. В «Укрощении» я ребенок, и в Джульетте ребенок, вот на это он сделал ставку. И спектакль «Мой бедный Марат» был основан на детской непосредственности героини.

- А еще в театре появился композитор Геннадий Гладков, а с ним музыкальные спектакли.

- Игорь Петрович увидел «Бременских музыкантов» и обалдел от прелестной совершенно музыки. Пригласил Гладкова в театр, посадил за рояль и сказал: «Не выйдешь из этой комнаты, пока не сочинишь». И Гладков написал «Укрощение строптивой». С этого все и началось.

Гладков долго с нами сотрудничал, он перевернул театр Ленсовета. Считаю, Владимиров был первым, поставил мюзиклы еще до того, как… В общем, раньше Захарова.  Игорь Петрович первым начал делать первые отечественные музыкальные спектакли. Когда его спрашивали, почему он не ставит уже готовые существующие мюзиклы, как на Западе, например, «Моя прекрасная леди», он отвечал: «Это сочинение чужое и для режиссера, и для композиторов, и для актеров. Надо сочинять свое». У нас было много прелестных музыкальных спектаклей: «Трехгрошовая опера», «Дульсинея Тобосская», «Люди и страсти», «Трубадур и его друзья», «Левша». Зрители это обожают. Он сам очень музыкальный человек, хотя пел абсолютно фальшиво!

- Вам повезло, вы сыграли много современных тогда героинь?  

- Это и везение, и необычайное доверие Игоря Петровича. И моя бесшабашность. Он был человеком с юмором, а мне это было всегда симпатично, он пытался вытаскивать из меня всяческое озорство. У него было большое доверие к актеру. Веселый нрав, его потрясающее чувство юмора заставляли нас соответствовать ему, шалить на сцене. Он позволял актерскую вольность на репетициях.

- Вам хотелось сыграть не характерные роли?

- Очень хотелось! Я просила: подыщите мне какую-нибудь стервочку! Так появилась Филаретова в спектакле «Спешите делать добро», он доставил мне огромное удовольствие.

ПЕРВЫЙ ДУБЛЬ

ПРИЗНАЛИ НЕКИНОГЕНИЧНОЙ

Роль Калугиной пришла после театральных успехов

- Расскажите о ваших первых  киноролях – «Повесть о молодоженах», «Полосатый рейс», «Соломенная шляпка»…

- Что про это рассказывать-то? О моем разочаровании, когда меня приглашали? Я была признана некиногеничной. И в кино со мной стали возиться только тогда, когда что-то более-менее значительное было сделано в театре.  Потому что со мной нужно было именно возиться! Был такой замечательный оператор Маранджян на «Ленфильме», я не помню сейчас, какой фильм снимали, он сказал: «Ты запомни, пожалуйста, тебе надо светить в лоб. И больше никуда, только в лоб». И я, как балда, каждому следующему оператору говорила: «Светите мне, пожалуйста, в лоб». Потихонечку привыкли к моей некиногеничности. В «Служебном романе» оператор Нахабцев очень аккуратненько снимал.

- Как познакомились с Рязановым?

- У нашего театра были гастроли в Москве. Рязанов пришел, посмотрел, и ему пришла в голову идея поснимать меня в кино, в «Служебном романе». Пьеса называлась «Сослуживцы», она шла в ленинградском Театре Комедии, там чудно играла Олечка Волкова. Она потом была в большом недоумении, что снималась не она, а я вдруг. Но Эльдар Александрович был просто впечатлен гастролями. Ему так понравились «Малыш и Карлсон», и еще какие-то озорные спектакли.

- Как Игорь Петрович к этому отнесся?

- Он не отпускал меня на съемки! Только в свободное время. Я иногда целую неделю проводила в «Стреле» (поезд «Красная стрела» - Ред.): играла спектакль, ночь в поезде, съемки в Москве, опять ночь в «Стреле»… И так всю неделю. В какой-то момент появился некоторый блат, и мне стали давать отдельное купе, оно принадлежало проводникам, чтобы я хотя бы выспалась. И однажды я так выспалась, что уехала на товарную. Купе проводников было закрыто, и никто не посмотрел, что там еще лежит какой-то «товар»!

 Фото: Кадр из фильма

- Рязанов помог создать роль Калугиной или вы сами так идеально сыграли?

- Рязанов, как и Игорь Петрович, - озорник. Прекрасно знал актерские «манки». И Владимиров умел создать такую атмосферу, и Рязанов создавал на съемочной площадке атмосферу театра, знал, что мне, театральной актрисе, надо соблюсти последовательность жизни героини на экране, как это необходимо на сцене. Чтобы актеры раскрепостились и сами стали привносить что-то свое. Такое сотворчество.

- Костюмы в «Служебном романе» кто выбирал? 

- Что-то вместе… Пока моя героиня была замухрышкой, мы ходили с Рязановым по костюмерной на Мосфильме, где миллионы этих костюмчиков. И брали что-то такое, не затрапезное. Неженственное.

- В моду вошло тогда платье, как у вас, в клеточку, с большим воротником.

- Что касается платья в клеточку, не я сочиняла. Вот вечернее… У меня было платьице, и я пришла в нем на а репетицию, показать. И мне сшили такое же, но из другой ткани.

- А в «Трех мушкетерах» режиссер Юнгвальд-Хилькевич помогал вам создавать образ вашей прекрасной королевы Анны Австрийской?

- Безусловно. Я без режиссера вообще ничего не могу сделать, полный ноль. Мне кажется, что я блуждаю в темном лесу, пока режиссер не поставит какие-то вешки или чем-то не заманит интересным. Но я всегда была с режиссером в сотворчестве.

ПАМЯТЬ

«ДУМАЛИ, ВОЙНА — ЭТО НЕНАДОЛГО»

Бабушка хлеб выдавала по часам

- Как вы пережили блокаду?

- Было лето. Все думали, что война - это ненадолго. А потом пришла зима, очень суровая, безумно холодная и голодная. Очень тяжело выживали. Я помню, как меняли вещи на продукты. Моя бабушка была потрясающей хозяйкой, у нее всегда были в запасе какие-то специи, и она устраивала нам праздники: простой кипяточек - и щепотка лимонной кислоты или гвоздичка. Даже сода,  тогда получалась шипучка.  А хлеб выдавался по часам. И я помню этот завороженный взгляд на часы, когда большая стрелка будет там, а маленькая - там, и тогда бабушка откроет шкафчик, даст кусочек дневной порции хлеба...

В школу я пошла, когда мне было восемь лет. Это была уже вторая зима. Тогда в школу принимали с восьми лет, у меня день рождения в декабре. И маме вдруг отказались выдать детскую карточку на хлеб. И я в январе пошла в школу. Незнакомые мне ребята. Помню это жуткое одиночество… Весной стало немного легче. Потеплело. Чуть-чуть прибавили хлеба. Все газоны - в Александровском саду, сквере Исаакиевской площади - были засажены огородами, везде были посажены морковка, картошка. Конечно, мы, шпана, воровали немножко. Но там ходил человек в ватнике с ружьем - не очень-то поворуешь.