Архиепископ Лука: «Рясу сниму только вместе с кожей»

В 1921 году уже известный хирург, доктор медицинских наук, профессор Валентин Феликсович Ясенецкий-Войно стал священником. Позже он, как священнослужитель, под именем Лука, будет пострижен в монашество, станет Архиепископом, а как учёный – получит в 1946 году Сталинскую премию первой степени «За научную разработку новых хирургических методов лечения».

Я не ошибся в написании фамилии, древний белорусский шляхетский род, из которого происходил Архиепископ Лука, звался Ясенецкие-Войно. Нам неизвестно, почему в 1929 году Валентин Феликсович поменял очередность в своей двойной фамилии. О причинах этого поступка он не пожелал рассказать даже в своих воспоминаниях, написанных в 1958 году.

С другой стороны, это не единственный момент, о котором он не стал вспоминать. К счастью, многое мы знаем по рассказам его друзей, родственников, прихожан, людей, которым посчастливилось общаться с «учёным попом».

 

ТОЧНОСТЬ – СЕСТРА ТАЛАНТА

Валентин Феликсович обладал величайшим хирургическим даром и исключительной твердостью руки. Его сын рассказывал, что отец в 1910-е годы, часто показывал фокус. Он брал пачку листов бумаги и просил кого-нибудь из детей назвать любую цифру. После чего острым скальпелем прорезал в пачке именно столько листов, сколько загадали дети.

 

НЕ КРЕСТИТИ, А БЛАГОВЕСТИТИ

Своей веры Валентин Феликсович не скрывал никогда, ни в гимназии, ни в пору студенчества, ни будучи уже известным профессором, врачём и учёным. Священнический сан он принял в 1921 году в Ташкенте, где занимал пост главного хирурга Ташкентской городской больницы и одновременно руководил кафедрой оперативной хирургии Туркестанского Государственного Университета.

Возглавлявшему тогда ташкентскую епархию Владыке Иннокентию нужны были союзники в борьбе с «обновленцами». Валентин Феликсович, успешно громивший «живоносную церковь» на приходских встречах, подходил на эту роль как нельзя лучше. После очередного церковного собрания Владыка сам предложил профессору:

- Доктор, вам надо быть священником!

- Владыко, я об этом думал, но я же хирург. А священник не может проливать кровь. Да и в Храме я служить не всегда могу, операцию ведь не перенесёшь.

- То кровь врачевания, а врач – профессия вам от Бога данная. Я вас благословлю на пролитие крови при операциях во благое дело. Что же до времени, так вам требы не творить. Как Апостол Павел сказал: «Ваше дело не крестити, а благовестити». Вы Богу послужите своими проповедями.

- Хорошо, Владыко! Буду священником, если это угодно Богу!

Спустя неделю профессора Ясенецкого-Войно посвятили в чтеца, певца и иподиакона, ещё через несколько дней — в диакона, а в феврале — в иерея. Он был поставлен четвёртым священником кафедрального собора с обязанностью чтения воскресной проповеди. Через два года Валентина Феликсовича тайно постригли в монахи под именем апостола-целителя Луки, после чего рукоположили в сан Епископа Ташкентского.

Уже на следующий день профессор пришел в Университет на лекцию в рясе и с наперсным крестом на груди. Почти все студенты и преподаватели встретили такое облачение профессора, как вражеский выпад. В ответ профессор лишь снисходительно улыбался.

 

РЕЗАТЬ ВО СПАСЕНИЕ

Эта история – одна из самых известных об Архиепископе Луке, но её часто рассказывают в безобразно искажённом виде, как диалог якобы произошедший между Войно-Ясенецким и Сталиным на церемонии вручения Сталинской премии в 1946 году. На деле всё случлось раньше – летом 1921 года, вскоре после принятия хирургом священнического сана.

Ташкентское ВЧК возглавлял один из самых жёстких большевиков, латыш Яков Петерс. Для укрепления власти ему нужна была «маленькая победоносная война». Повод нашёлся: в клинике профессора Ситковского у раненых красноармейцев под повязками обнаружили личинки насекомых. Врачей арестовали, обвинив во «вредительстве», «контрреволюции» и «потворстве белым». Петерс решил устроить показательный процесс, выступив общественным обвинителем.

На суд в качестве эксперта вызвали авторитетного хирурга Валентина Ясенецкого-Войно. Он явился в священническом облачении, чем сразу вызвал раздражение Петерса, мечтавшего расправиться и с «гнилой интеллигенцией», и с «поповщиной». Первый вопрос был резким:

— Поп и профессор, кого считаете вы виновным в безобразиях в клинике?

— Если речь о пьянстве, драках и прочем среди красноармейцев, то десяток врачей не справится с сотнями буйных пациентов. В моей клинике тот же беспорядок, так что арестуйте и меня.

— Не спешите, и до вас доберёмся! – огрызнулся Петерс.

Ясенецкий-Войно перекрестился:

— Если угодно Господу, я готов. Но надеюсь, за решёткой мне составят компанию многие из сидящих здесь.

Зал разразился смехом и аплодисментами, причём не только врачи хлопали смелому священнику. Петерс продолжил:

— В вашей клинике в ранах красноармейцев тоже черви?

— Не черви, а личинки мух. Они благотворно влияют на заживление ран. Английские медики даже используют их как стимуляторы этого процесса.

— Откуда вы это знаете? – не унимался Петерс.

— Я окончил не фельдшерскую школу, а медицинский факультет университета Святого Владимира в Киеве, — с достоинством ответил хирург.

Чекист начал терять самообладание:

— Как это вы ночью молитесь, а днём людей режете?

— Я режу для их спасения. А во имя чего режете людей вы?

Петерс, пытаясь спасти лицо, задал последний вопрос, который позже приписали Сталину:

— Как вы верите в Бога? Разве вы его видели?

— Бога я действительно не видел. Но я много оперировал на мозге и, открывая черепную коробку, никогда не видел там также и ума. И совести тоже не находил..

Зал взорвался хохотом, председательский колокольчик тонул в шуме. Судьи, планировавшие расстрел, дали врачам по 16 лет, а через месяц всех выпустили.

 

ДРУЗЬЯ И НЕ ДРУЗЬЯ

На одном из многочисленных допросов, через которые пришлось пройти хирургу-епископу, следователь спросил его:

— Так кто же вы — друг наш или враг наш?

— И друг ваш и враг ваш. Если бы я не был христианином, то, вероятно, стал бы коммунистом. Я тоже полагаю, что власть рабочих есть самая лучшая и справедливая форма власти. Но вы воздвигли гонение на христианство, и потому, конечно, я не друг ваш.

 

ГОРДОСТЬ И СМИРЕНИЕ

Главный врач городской больницы и председатель Союза врачей Туркменистана Войно-Ясенецкий перед каждой операцией молился перед иконой, крестился, крестил ассистентов и больного, рисуя йодом крест на месте разреза. Икону в операционной он повесил ещё до принятия священства. Внимание начальства на неё обратили лишь годы спустя, когда хирург и епископ уже отбыл первую из трёх ссылок. Комиссия потребовала убрать «предмет религиозного культа» из больницы.

После снятия иконы Войно-Ясенецкий не вышел на работу. На следующий день тоже. Чтобы избежать ареста за «саботаж» – расстрельную статью, – его друг Моисей Слоним обратился к «начальнику по религиозной лини» – Митрополиту Ташкентскому Никандру. Тот велел позвать «бунтаря».

— Дошла весть, что овладела вами гордыня, – сказал митрополит Луке. – Пренебрегаете талантом, Божьим даром, отказываетесь оперировать больных. Так ли это?

— Владыка, я перестал оперировать, но не из гордости, а из-за кощунства комиссара Гельфгота, велевшего вынести из больницы икону.

Митрополит вздохнул:

— Гордыня это, брат мой. Великий грех ты совершаешь. Господь наш Иисус Христос претерпел с кротостью и смирением ещё не такие надругательства со стороны нечестивых. Не здоровый нуждается во враче, но больной. Благословляю тебя на подвиг смирения: иди и помогай страждущим, несмотря на хулу.

На следующий день Войно-Ясенецкий вернулся к операциям, словно забастовки не было.

 

СТРАХ И БЕССТРАШИЕ

Иосиф Кассирский, известный советский терапевт, в 1944 году встретился в Москве с профессором Войно-Ясенецким, он же Архиепископ Лука, приехавшим на церковное совещание.

— Завидую вам, — улыбнулся Архиепископ, — вы занимаетесь только медициной, а у меня ещё духовные дела. Предлагали избрание в Академию медицинских наук, но с условием оставить церковь. Не могу.

— Валентин Феликсович, Академия пошла бы навстречу, если бы вы приходили не в рясе, а в светском костюме. Церковь это не запрещает. Даже друг Сталина, протоиерей Капанадзе, встречался с ним в гражданском.

— Да, а сокурсник по семинарии сказал ему: «Бога не боишься, а меня боишься».

— Вы, значит, Бога больше боитесь?

— Нет, я Сталина не боюсь. И никого. Рясу с меня только с кожей снимешь. Боюсь одного — не успеть сделать всё, к чему Бог направит. Но Господь помогает. Много пришлось вытерпеть. За Полярным кругом нас, человек сто, загнали в тесное помещение. Стояли часами, многие падали и умирали. Я обратился к вере — она меня спасла.