Внутри большой войны

Когда немцы стали подходить к Горловке, папе дали задание взорвать шахту №8, которая добывала уголь для обеспечения всего города. Перед уходом он нас предупредил, что не вернется: «Как только услышите взрывы, знайте, что я ушел на фронт». Мы, три сестры, остались на попечение бабушки – мама умерла в 1937 году.

От бомбежек и обстрелов спасались в подвале нашего дома. Питались соленьями, которые заготовили на зиму. Магазины, хлебозавод не работали: перед приходом немцев люди все разграбили. Бабушке посчастливилось наскрести полмешка просыпанной муки. Она ее просеивала и, как только бои стихали, выскакивала из подвала и пекла оладушки. Однажды мы страшно испугались: в наш дом попала бомба, рванула как раз над подвалом, но не пробила. 

Когда наши отступили, в Горловку вошли немцы, ходили по домам и тащили все подряд. А ведь мы меняли вещи на продукты, и только когда они у нас все вытащили, мы догадались сказать, что в доме есть больной тифом. Тифа они очень боялись, сразу поставили крест на дверях, и нас больше никто не грабил. Вскоре сестра умерла.

Как только бои утихли, бабушка со старшей дочерью и двумя ее детьми решила вернуться на родину – в Курскую область. Соорудили тачку, погрузили на нее кое-какой скарб, что осталось, сверху посадили детей, они были младше меня, и пустились в дорогу. А так как немцы – на танках, подводах, мотоциклах – тоже направлялись в Курскую область, мы шли параллельно с ними – они по грейдерной дороге, а мы лесами и болотами. Мошки было столько, что невозможно было дышать. Голодные дети выскакивали на дорогу. Немцы нас не трогали, бросали галеты, консервы, еще что-то. Ребята постарше бросались туда и что-то добывали, а я была маленькая, поэтому мне никогда ничего недоставалось. 

Так мы шли целое лето. Бабушка уже все выменяла. Остался мамин персидский платок, который бабушка очень хотела сохранить. Но есть было нечего… Вдруг увидели кукурузное поле и рванули туда, а бабушка кричит: «Там мины!» Я все-таки рискнула и принесла несколько початков кукурузы. Смололи ее, один раз поели. Утром бабушка говорит: «Придется и персидский платок продать». И продала за мисочку кукурузы. 

Когда и она закончилась, бабушка посылает нас с Тамарой, двоюродной сестрой, к богатым домам просить милостыню. Мы страшно стеснялись, но все же ходили и просили. Люди подавали: кто кусок хлебушка, кто пирожок. Это богатство мы аккуратно складывали в бабушкин белый платочек, в котором она ходила в церковь. К хлебу она учила бережно относиться. Мы это хорошо запомнили, берегли и собранные кусочки, и батистовый белый платочек.

Возвращаемся назад, а есть-то хочется... Остановимся, сядем на траву, расстелем платочек и возьмем по кусочку, а их всего было 10. Положим в рот, а кусочек так быстро проскакивает, что никакой сытости не испытываешь. Все же завяжем платочек и дальше идем. 

Вдруг я увидела чистенький ручеек, досочка через него, а на противоположном берегу над водой склонился синенький колокольчик. Нас это так поразило: кругом выжженные поля, мины, и вдруг такая красота! Как только он уцелел? Я его сорвала и понесла бабушке. Когда стали подходить к сараю, спрятала колокольчик за спину, сначала подали платочек с милостыней, потом я протянула бабушке цветочек. А бабушка увидела, сколько хлеба мы принесли, посмотрела на колокольчик и говорит: «Лучше бы хлеба побольше собрали…» А я на всю жизнь запомнила беленький батистовый платочек, который надо беречь, и синенький колокольчик, склонившийся над ручейком. Сколько радости было, когда мы его увидели! 

Видимо, из-за постоянного недоедания я тоже заболеваю тифом, температура высокая, а дорога не кончается, как и поток беженцев. Под ногами грязь, бездорожье. Женщины тащат коляски, тачки, за спинами огромные тюки, рядом семенят дети. Пока мы шли, я сносила всю обувь. Мои брат и сестра ехали на телеге, а я шла пешком.  Несколько раз бабушка шила мне тапочки из ватного одеяла. Наконец, и оно кончилось. Ноги опухли, когда остался последний кусок, бабушка предупредила: «Если не доберемся, будешь идти босиком». А я еле иду. Бабушка видит, в каком я состоянии, посадит на спину и из последних сил несет...

Вдруг видит – женщина на кляче едет. Бабушка умоляюще просит ее довезти меня до первого дома и там оставить, они дойдут и заберут. Женщина согласилась. Я хорошо запомнила, как у меня все болело от этой езды: я была как скелет, а лошадь еще хуже. Довезли меня до первого дома и оставили на завалинке. А в избушке жили бабушка с дедушкой, каждые пять минут они выскакивали и спрашивали, не моя ли это бабушка идет. Нет, говорю, не моя.

А беженцы все шли и шли – кто из леса, кто из болота выходит на дорогу. Хозяева опять – не моя ли это бабушка? Слышу – говорят между собой: она умрет, что мы будем делать? Наконец показались тетя Дуся с детьми и еле плетущаяся бабушка. Хозяева так обрадовались, что решили оставить нас на ночлег. Я всю ночь горела, температура не падала, но в полудреме слышу, как хозяева говорят: она умрет, что мы будем делать? Помню, что ползаю в сенях по полу, а там скамейки, горшки какие-то стояли, и кричу: «Бабушка, не оставляй меня!» Утром хозяева говорят: «Не берите ее, она по дороге умрет». А бабушка ответила: «Не оставлю, пусть у меня на руках умирает». И мы отправились в Прохоровку…