Метель... Зима... Россия... Смута!..

А все-таки музыку – именно музыку, в изначальном смысле этого слова, ту всеобъемлющую гармонию русской метели, что вошла в пушкинский духовный слух, – ее в наши дни, по-моему, удалось выразить в звуке и довеять до нас не художнику слова и не художнику кисти, а творцу собственно музыки. Быть может, единственному из современных русских ее творцов, кого мы вправе назвать гениальным композитором. Георгию Свиридову. …Слышу «Романс» – и физически чувствую ледяную и нежную свежесть бьющего по лицу снега, смесь восторга и ужаса, пульсирующую в крови, когда все мироздание превращается в безудержную коловерть пушистых и светящихся звезд, хлопьев, языков, плетей и клочьев... И – многие-многие десятилетия оживают в этой музыке, метелями летевшие по нашей горевой отчей земле, и они возвращают нас туда, где под ветхим пологом кибитки пробирается сквозь вьюгу то ли в свое Михайловское имение, то ли к пугачевским станицам кудрявый и синеглазый сочинитель...
...Слушаю – и поражаюсь: неужели такая музыка могла быть создана на моем веку?! На веку, в котором делалось все возможное и невозможное для того, чтобы такая музыка не могла родиться. А все же она рождалась, как символ того, что жива почва духовная, способная ее рождать... Георгий Свиридов, по моему убеждению, едва ли не единственный пушкинианец в русской музыке советского времени.
...Не зачеркиваю и ничуть не желаю умалить труд любого из отечественных композиторов этого века. Но воссоздать пушкинскую Метель в музыке смог только один – Георгий Свиридов... Конечно же, я говорю далеко не только о его романсе из кинофильма. Метель – без кавычек! Жизнь и душа России, запечатленной Пушкиным без всяких прикрас, но с тою гармонией, какая стала идеалом духовного (а во многом и житейско-человечного) бытия для всех последующих поколений россиян...
Жителю двадцатого века, ставшему свидетелем почти всех его трагедий и катаклизмов, композитору Свиридову удалось создать не одну, а множество мелодий, в основе которых – именно такая, пушкинская, гармония. ...Во все века находились люди, носившие титул, который был для них и в глазах всех окружающих превыше любых наград, – Мастер.
Мастер!.. Всего лишь два-три раза мне доводилось видеть Свиридова, причем всегда в концертно-праздничной обстановке, в шумном окружении, – но нельзя было не заметить, не разглядеть, что этот седоголовый человек резко выделяется в людском множестве. Выделяется прежде всего своей суровой несуетностью, чужеродностью шумихе и мишуре. Ни начальственной грозности, ни напыщенности или высокомерия «олимпийца» нет в его облике, а вот некая «аура» светлого и мудрого спокойствия (слово «эпическое» тут не будет лишним), кажется, вправду окружает его. Скупые слова, скупые жесты, пристально-неуступчивый взор – все дышит в нем тем редкостным и в то же время простым достоинством, какое во все времена бывает присуще человеку любого дела и любого сословия, если только он – Мастер.
…Когда я думаю о Свиридове, то вижу его не таким, каким несколько раз видел вблизи. И не таким, каким видел на множестве фотографий. Его лик предстает для меня запечатленным на портрете, что создан Юрием Селиверстовым. Лицо Мастера словно вырастает из зимней рощи – а может, из яблоневого сада, опушенного и овеянного метелью. Здесь облик человека и стихия снегового колдовства неразрывны. Хмурый, «морозный» взор, однако в стеклах очков отражается то ли блеск солнечных лучей, пробившихся сквозь толщу зимних туч и пелену снега, то ли свет крестьянских окон, – и художник так искусно сумел «осенить метелью» лик своего героя, что этот свет становится и видится нам не отраженным, а внутренним, из духовной глуби создателя пушкинианской музыки идущим светом. Глубинным огнем его метельного мотива.
И еще… Мне вспоминается один из последних дней осеннего кровавого противостояния в Москве 1993 года. Дом Советов, Белый дом – уже в осаде, на Красной Пресне – бесконечные митинги. Вопли, визги, рев и крик, вой сирен, мат… По брусчатке громыхают бэтээры; в подземный переход, бряцая и скрежеща по ступенькам щитами, вбегают спецназовцы, а через несколько минут туда же врывается людской поток с имперскими и красными флагами… Вдобавок – холодина, снег с дождем, грязь и пронизывающий ветер. Безумие во всем!
А в углу подземного перехода, у стены, стоит худенький мальчик – и на флейте выводит свиридовскую «Метель»! Посреди осатанения, крови, грязи и жестокости словно бы волшебный цветок вырастал: лилась мелодия русской красоты и любви, серебряно-чистая, певучая ворожба природной гармонии…
…Никого не остановил этот мальчик. И все-таки он играл. И все-таки – по крайней мере, для меня – те дни горчайшей и страшной народной трагедии не только в кроваво-траурный цвет окрашены. Ибо над безумьем и насилием, над хаосом бесовщины звучала и торжествовала свиридовская «Метель». Мелодия Русского Света. Музыка Русской Думы. Пушкинская Метель!..
…Зима. Метель… Россия! Смута…
Незадолго до своего ухода Георгий Свиридов заповедал нам: «...Я призываю вас: не стыдитесь того, что мы – русские люди! Нельзя ни скромничать, ни стыдиться. Мы такие, какие есть. Меня спрашивают: какой я? Я – русский человек! И дело с концом. Что еще можно сказать?
Я не россиянин. Потому что россиянином может быть и папуас. И прекрасно он может жить в России. На здоровье, пусть живет. Но русский человек – это русский человек. Во мне течет русская кровь. Я не считаю, что я лучше других, более замечательный. Но вот и такой, как есть, – русский человек. И этим горжусь. Я призываю вас с высоты своего возраста, и не сердитесь на меня, что я так говорю: надо гордиться, что мы – русские люди!..»