«Борис», да не тот

Судьбе было угодно, чтобы спектакль прошел в день, когда умер другой правитель России – Борис Ельцин. Эту премьеру обставили с особой торжественностью. Еще бы, одна из капитальнейших русских опер – «Борис Годунов», да притом на Новой сцене Большого театра, который в нынешнюю трудную для себя пору (идет реконструкция главного здания) нечасто балует нас новыми постановками.
И вот пополз вверх белый занавес, похожий на киноэкран. Своеобразное напоминание о том, что постановщик – знаменитый кинорежиссер Александр Сокуров? Каких же причуд ждать от этого записного экспериментатора, впервые пробующего свои силы на оперной сцене?.. Зал затаил дыхание, а затем, как мне показалось, вздохнул с облегчением. Зрителям предстали не условные конструкции и даже не трибуна Дворца съездов (нынче модно «осовременивать» классические шедевры), а вполне традиционные, притом мастерски сделанные декорации. Новодевичий монастырь, небо в тревожных сполохах зари, маячащие вдали купола Кремля… Стараниями художника Юрия Купера, вдоволь постранствовавшего по миру за последние 35 лет, но теперь все чаще работающего на Родине, отлично воссоздан колорит Москвы на пороге Смутного времени.
Увы, вскоре первое радостное впечатление никнет. Ибо само действие разворачивается немыслимо вяло. Уж не знаю, чьей вины здесь больше – режиссера, известного своей любовью к длиннотам, или склонного к флегме музыкального руководителя постановки, худрука Большого Александра Ведерникова. Перед премьерой Александр Александрович много рассуждал о существующих семи авторских редакциях партитуры, о том, сколько умственной энергии пришлось ему затратить, чтобы в этом частоколе вариантов найти «самый верный». Дирижер даже консультировался с известным ученым, профессором Московской консерватории, специалистом по истории русской музыки Евгением Левашевым. Парадокс, но в итоге получилась постановка, не сильно отличающаяся от общеизвестной академической редакции, выполненной Римским-Корсаковым и идущей в Большом театре уже около 100 лет. Но только намного скучнее. Уж не честнее ли было бы, не мудрствуя лукаво, поставить привычную версию? А еще лучше – редакцию Шостаковича, на мой взгляд, точнее всех понявшего суть художественного мышления Мусоргского. Эта партитура идет в театре «Геликон-опера». Советую послушать.
Более того, автору этих строк показалось, что в «главном театре страны» после сокращения штатов, связанного с «усыханием» репертуара, вызванным той самой реконструкцией, можно сказать, некому хорошо петь. Да, в целом достойно провел свою партию Михаил Казаков (Борис). Неплох Максим Пастер (Василий Шуйский). Старались Петр Мигунов (иезуит Рангони), Оксана Корниевская (Шинкарка). Меньше обычного фальшивил Валерий Гильманов (бродячий монах Варлаам)… Но почему так блекло звучал голос одного из центральных исполнителей – Романа Муравицкого (Самозванец)? Отчего так «завяло» некогда яркое меццо-сопрано Марианны Тарасовой (Марина Мнишек)?..
Признаюсь – под конец даже обрадовался, что оперу дадут без финальной картины народного разгула «Под Кромами», закончив все смертью Бориса. Хотя сцена русского бунта, бессмысленного и беспощадного, как раз и придает произведению истинную широту исторического звучания – ведь с упокоением грешного царя в стране не прибавилось мира, наоборот, разгорелась смута на многие годы… Но к одиннадцати ночи мне, измученному вялотекущей трагедией, было уже не до исторической достоверности. Боюсь, примерно то же испытали многие в зале, стремительно опустевшем после падения занавеса. Кстати, на сей раз он был уже не совсем белый: посредине красовались гусиное перо и, кажется, гусиное же яйцо. А может, яблоко – не знаю. Что сие означало, разгадывать сил уже не было.
Впрочем, вопреки ожиданиям режиссер-символист Сокуров не перегрузил спектакль своими обычными ребусами. И даже сделал его на удивление пресно-заурядным. Ну разве что заставил интригана Шуйского кривляться так откровенно, как это обычно бывает только в детских постановках – чтобы и 5-летнему зрителю сразу было ясно, кто тут плохой. Да уговорил Ведерникова поручить роль царевича Федора не меццо-сопрано, как в партитуре Мусоргского, а действительно мальчику, чей слабенький голосок безнадежно потонул в общей звуковой массе.
Вообще легенды насчет фантастической музыкальности Сокурова мне кажутся преувеличенными. Сами посудите: мог ли человек, хоть как-то ценящий музыку, назвать сцену в корчме вставной и случайной (читайте буклет к постановке)? Это сцену-то, подарившую нам удалую песню «Как во городе было во Казани» и потрясающий по драматургическому мастерству ансамбль «Вот едет ён»…
Перед премьерой режиссер уверял журналистов, что его «боковой заход» в оперу – явление временное, главнейшим из искусств для него по-прежнему остается кино. Ради Бога, г-н Сокуров, вы на правильном пути! Как разб