Чайкины страдания

Что происходило с «Чайкой» за сто лет ее сценической истории? Первый провал в петербургском Александринском театре: Чехова так покоробила фальшивая актерская игра и напыщенная театральность, что он поклялся вообще больше не писать пьес. Объяснение неслыханного провала – в неготовности режиссуры и актеров к освоению новых принципов чеховской драматургии. Первый успех «Чайки» был связан с появлением Московского художественного театра, принципиальной борьбой его лидера К. Станиславского с ложным пафосом, декламацией, актерским наигрышем. 

Утверждалось главное требование чеховской эстетики – «интеллигентность тона», что преобразовало мировую сцену и сделало «Чайку» пьесой времени. У классиков всегда есть свои внутренние законы и с ними надо считаться. Провал и успех могут чередоваться. Первое происходит от вялости постановочного мышления. Второе возникает тогда, когда режиссеры и артисты занимаются тонкой психологической разработкой характеров и доискиваются до природы чувств. Каждое время выбирает в пьесе что-то свое. 

Сегодня мы обнаруживаем свободу по отношению к «Чайке» и традициям ее толкования. В записных книжках Чехов писал о пьесе: обнаружить новое и художественное могут только наивные и чистые. Наверное, он ошибался. Так бывает не всегда. Ясно одно: надо приближаться к «Чайке» со своей трактовкой, которая не искажает и не опрокидывает пьесу навзничь, а ищет ключи к разгадке ее тайн. Но при любом типе художественного мышления надо помнить о ненависти Чехова к пошлости. 

Обозначенный жанр – комедия – вызывает удивление, ведь комедия человеческой жизни не очень смешна. Скорее драматична. Поэтому «выжимать» из зрителя смех ради следования жанру вряд ли продуктивно. Пьесой надо заболеть, испытать душевную потребность ставить именно «Чайку» – хотеть сказать этим что-то важное. Иначе появляется множество случайных режиссерских изобретений, о которых точно сказала замечательный критик Наталья Крымова: «В чеховском мире современных режиссеров что-то не столько привлекает, сколько раздражает». 

Именно желание идти наперекор руководило режиссером Николаем Пинигиным. Возможно, стоит поразмышлять о совпадении чеховского и нашего сегодняшнего духовного опыта. Вряд ли зрителя взволнуют и заденут за живое события, происходящие в усадьбе Сорина. Но и перенос действия и героев в сегодня вряд ли поможет, не помогут решить эту проблему и приметы современности. Следовательно, надо придерживаться примет и реалий того времени, в котором доктор Дорн вряд ли полезет на голубятню, чтобы оттуда вести диалог. Маша, бедная провинциальная девушка, не станет курить в доме любимого ею Треплева. За ужином и игрой в лото приезжие гости не станут сидеть за семейным столом в пальто и шляпах. Заречная, выслушивая откровения Тригорина, не возьмется снимать его на видеокамеру. Свою ревность Полина Андреевна не выявит дракой. Аркадина и Треплев, мать и сын, все же связаны любовью и не решатся стрелять друг в друга. 

Между тем влюбленные Тригорин и Нина Заречная разгуливают в белых махровых гостиничных халатах, которые весьма удобны для обнажения торса. Маша не нюхает табак, как у Чехова, а смолит сигаретки и пользуется зажигалкой. Виктор Манаев в роли Сорина не забывает, что он комедийный артист, и извлекает юмор из любой ситуации. В «Чайке» режиссера Пинигина, который много лет ставил спектакли в Санкт-Петербурге, очень многое решают актерские индивидуальности. Два состава – два разных спектакля. Известно, что Чехов заложил в пьесу «пять пудов любви». О ней докладывают зрителю во фронтально выстроенных мизансценах. Ни теплого соприкосновения на сцене, ни нервной энергетики, которая уходила бы в зрительный зал. Зато все ссорятся, дерутся, кричат. В пьесе Чехова застрелился Треплев. В купаловской «Чайке» звучит не менее десяти выстрелов. Стреляют мать и сын. В какой-то момент кажется, что все готовы перестрелять друг друга, хотя и нет в руках оружия. Стрелялки детские – сложенными пальцами правой руки. Зачем?

В письме к великому Всеволоду Мейерхольду, который играл Треплева, Чехов советовал: «Не быть резким в изображении нервного человека. Ведь громадное большинство людей нервно, большинство страдает, меньшинство чувствует острую боль, но где – на улицах и в домах – вы видите мечущихся, скачущих, хватающих себя за голову. Страдания выражать надо так, как они выражаются в жизни, то есть не ногами и не руками, а тоном, взглядом; не жестикуляцией, а грацией. Тонкие душевные движения, присущие интеллигентным людям, и внешним образом нужно выражать тонко. Вы скажете: условия сцены. Никакие условия не допускают лжи». 

Из этого очевидно: где тонко, там и рвется. Стоит прислушаться к автору. Спектакль начинается с драки и заканчивается неотвратимой катастрофой с кадрами японской Фукусимы. Апокалипсис. Чехов в «Чайке», возможно, прогнозировал его через 200 лет. Но он не предлагал накрыться простыней и ползти в сторону кладбища, а напоминал постоянно о вере и цели. Прошло полсрока – сто лет. И совсем не хочется уже сегодня не просто думать о неизбежном, но и приближать его.