Режиссёр Михаил Сегал

– В последней новелле картины показана ужасающая своей пустотой 20-летняя красотка, от которой бежит 40-летний кавалер, поначалу ошарашенный свалившейся на него любовью. Скажите, у вас есть надежда, что молодежь наша станет более грамотной и серьезной? И вообще, верите ли вы в то, что искусство меняет мир и людей?
– Конечно же, не меняет, но оно может чуть-чуть изменить настроение одного человека на короткое время, и результат этого может быть очень серьезным. В этой новелле я иронизирую скорее над главным героем. А героиня не виновата, что родилась в другое время и «смотрела другие мультики».  Жизнь меняется, и не стоит думать, что следующее поколение в чем-то должно походить на предыдущее. А то, что многие не знают истории страны... Не думаю, что это контролируемый процесс, то есть от того, что улучшится преподавание в школе и будет больше образовательных программ на ТВ, мало что изменится. Мы обо всем этом знали не потому, что были такие хорошие и что-то для этого делали, а потому, что жили внутри существовавшего тогда информационного пространства, и все эти знания входили в нас автоматически. А в следующие поколения автоматически входит что-то другое, и это ничуть не хуже. Можно переживать, что мы не находимся с ними в одном и том же пространстве, но изменить мы ничего не можем.
– Но так заканчиваются империи…
–  Да. Заканчиваются, и очень хорошо. Возьмите Римскую империю,  пришли варвары, все испортили, все сломали, потом возникла Новая Европа, были мегапереселения народов: мы же не испытываем негативных чувств по этому поводу. Мы говорим: «Ну была империя, потом было что-то другое», мы смотрим на это как на планетообразующие процессы. А ведь римлянам, которые жили в конце Римской империи, наверное, тоже было несладко: мир рушится, все летит к черту! Понаехали эти варвары, что же будет?!  Вот и сейчас многое рушится. И что же получается: читать историю, воспринимать какие-то перемены в Римской империи мы готовы, а жить внутри истории – нет?! Хотим, чтобы ничего не менялось?
– В прежнее время на фестивалях было принято рассуждать об авторской позиции режиссеров, теперь этого делать не любят, авторы считают, что их задача – показать историю, а уж какие выводы сделают зритель и критик, это их проблемы. И эти выводы могут быть весьма далеки от позиции  автора. Что вы думаете по этому поводу?
– Может, и существует кино без авторской позиции, но это неинтересно. Фигура автора не важна только в коммерческом кино, там важен качественный продукт в том или ином жанре. Блокбастер вы смотрите или комедию – все равно, часто даже на афишах пишут только имена продюсеров и актеров, а режиссеров не указывают. Снять может кто угодно, существуют топ-режиссеры – с минимальной разницей, но снимут все хорошо.  
– Есть ли у вас приоритетные темы в искусстве?
– Нет. Как любит говорить мой оператор-постановщик Эдуард Мошкович: «У оператора не должно быть стиля, всякий раз он должен растворяться в материале». Так и режиссер – всякий раз он идет от материала, и как у оператора не должно быть узнаваемого визуального стиля, так и у режиссера не должно быть темы, на которую он сел и – шарашит. Понятно, что человеку надо «избавиться от себя», и о чем бы он ни говорил, он будет говорить о чем-то своем. Что касается тематики, например, после «Франца и Полины» мне много раз предлагали делать фильмы о войне. Для продюсеров это типично – «снял хорошее кино о войне, пусть и дальше снимает», а я не хотел иметь режиссерского амплуа. И сейчас, после премьеры «Рассказов», ко мне уже подходили и говорили: «У вас так здорово получается, а будут «Рассказы-2»? Но я не хочу превращаться в режиссера – «рассказчика рассказов». «Рассказы» –  это просто художественная форма одного фильма, это было один раз, а о чем буду думать завтра, я не знаю, может, про инопланетян кино сниму.  
– Стремитесь ли вы со своим кино на международные фестивали?
– Стремление делать фильмы специально для фестивалей бессмысленно, но  в силу того, что у меня, как у любого режиссера, есть здоровая мания величия, не думать об этом я не могу. Это как у спортсмена спросить: «А ты хотел бы попасть на Олимпийские игры?» Вы что, хотите услышать: «Да ну их…»? Важно, чтобы это чувство было здоровым, а не болезненным. Конечно, спортсмен хочет попасть на самые большие соревнования. И, конечно, я хочу попасть на самые крупные фестивали.