О чем молчало Совинформбюро

«Бой был коротким. А потом – глушили водку ледяную, и выковыривал ножом из-под ногтей я кровь чужую», – напишет в 42-м поэт-фронтовик Семен Гудзенко, он тоже воевал в пехоте и тоже пил на фронте водку. Легендарные боевые сто граммов. Наркомовские. В сражениях с вермахтом они, вероятно, сыграли роль не меньшую, чем пушки, танки, самолеты. На передовой спирт разбавляли водой до нужной кондиции и раздавали бойцам. Пил, однако, не каждый солдат. Сержант-минометчик Василий Стрехов рассказывал про воевавшего в их взводе Ивана Антонова, крепкого парня, сибиряка, но при этом убежденного трезвенника. За те полтора года, что они прошагали с ним бок о бок с боями от Курска до Будапешта, сибиряк не взял в рот ни капли. «Кремень. Человечище. Зато нам больше доставалось», – рассуждал резонно Стрехов. Но даже в наступавшие полки и батальоны наркомовская водка нередко попадала с перебоями, а самодеятельность на местах, на которую так горазд русский мужик, подчас приводила к трагедии. Сержант Матвей Тимохин воевал в пехоте. В январе 1943-го их часть перебросили под Сталинград. Мороз страшный. А тыловики-снабженцы как под землю провались, черти, с наркомовским согревающим. Третьи сутки носа не кажут. 

Ротный вызвал Тимохина: «Ночью дуй в штаб батальона, пусть поторопят снабженцев, пока мы тут не околели совсем». На рассвете сержант вернулся в роту и притащил бадью со спиртом, за все дни сразу отоварился. То, что он увидел, добравшись к своим, повергло его в шок. Тридцать два человека – все, кто после недели боев еще оставался в строю, все вместе с ротным были мертвыми. В блиндаже на полу валялась канистра. Немецкая, пригляделся Тимохин, кто-то из бойцов, видать, приволок. На дне плескалось еще. По запаху вроде спиртяга. Но это был антифриз. Чтобы избежать трибунала, комбат и комиссар батальона неделю потом «списывали» всех отравившихся как погибших в бою. Бывало и такое. Все для фронта, все для победы! Этот лозунг в те дни касался и правда всего, особенно – продовольствия. В тылу перебивались как могли и чем могли. Даже работяги на оборонных заводах сидели на куцем карточном пайке. Мальчишки из голодных, разоренных войной деревень сбегали на фронт еще потому, что на фронте кормили. 

Голодный солдат много не навоюет, и действующая армия отказа в продовольствии не знала. Чтобы накормить всего одну стрелковую дивизию, требовалось порядка десяти тонн хлеба и три тонны мяса в сутки. И таких дивизий были сотни. А вот про водку точных цифр нет. Тема житейская, наша, родная, но для официальной истории войны не слишком удобная, и ее старались оставлять всегда за скобками, что, впрочем, объяснимо. Тогдашние бойцы идеологического фронта, как скала, стояли на том, что Красная армия была самой непьющей. Однако фронтовые реалии, о которых много лет спустя, когда пали оковы цензуры, поведали ветераны-фронтовики, опровергали плакатный официоз. Война есть война, и нечего стесняться ее правды. Так, у летчиков-истребителей 40-градусный напиток служил подчас своеобразным мерилом ратного мастерства. Вечером после полетов садились ужинать, и командир эскадрильи начинал разливать. Кому нальет больше положенных ста граммов, значит, тот был сегодня молодцом, отлично справился с заданием. А кому – недольет, тот отлетал плохо. Но перед вылетом спиртного в рот не брали. Знали: пьяный пилот в воздушном бою обречен. У пьяного реакция уже не та – собьют обязательно. Однако нет правил без исключений. Вот, например, что случилось 9 мая 1945 года в одном из полков истребительной дивизии, которой командовал Александр Покрышкин. Там уже отмечали Победу. Сдвинули столы и уселись за них всем полком: летчики, техники, оружейники, медицина – все. Запасливый пом по тылу прикатил из своих закромов бочонок трофейного шнапса. Тосты. Объятия. Вдруг приезжает Покрышки. 

«Нужна восьмерка на прикрытие Праги. Через десять минут самолетам быть в воздухе», – приказал и уехал. Комполка призадумался: пилоты крепко приняли на радостях – как быть? Построил полк. Прошел вдоль шеренги. Отобрал более-менее внятных, кто был еще способен адекватно ориентироваться в пространстве, и сам повел их на Прагу. Первый раз за войну истребители шли на задание, выпивши. Уже над Прагой им навстречу, распластав крылья, выплыл из облака немецкий самолет-разведчик FW-189, зловещая «рама». 

«Ура! В атаку! Бей фашиста! В пятак ему, в пятак!..» – пилотов захлестнул охотничий азарт и распаленная выпитым ненависть. Восьмерка истребителей, сломав и без того нетвердо державшийся строй, навалилась ватагой на одинокий Фокке-Вульф. Палили из всех стволов от души. Пара минут – и все было кончено: обломки сбитой «рамы», развалившейся от взрыва еще в воздухе, дымились разбросанные на земле. Летчики, хоть и подшофе, сделали свое дело на твердые пять баллов, как и положено гвардейцам. На следующий день во всех советских центральных газетах корреспонденты подробно живописали, как прославленные сталинские соколы сбили еще один фашистский самолет. Еще один и – последний на этой войне, подчеркивали газетчики. И ни слова о том, что финальный небесный аккорд сталинские соколы исполнили, будучи изрядно под градусом. Да и какая разница – под градусом или нет. Война-то уже кончилась. Победа! Будем жить…