Хлеб мы не ели, а сосали, как конфетку

Незадолго до начала войны наша семья переехала из Красного Ватраса в село Воротынец Горьковской области. Там дом продали, а здесь купить не успели: началась война. Жили на съемной квартире. Хорошо помню, как 22 июня 1941 года из репродуктора на площади прозвучало правительственное сообщение. Говорил Молотов: «Товарищи, сегодня, в 4 часа утра, Германия напала на Советский Союз. Война, товарищи. Война».

В отличие от взрослых, мы, дети, не понимали серьезности положения и не представляли, какие тяжелые времена наступили и сколько горя предстоит всем пережить.

На следующее утро, 23 июня, папе и старшей сестре Нине пришли повестки. Старший брат Михаил уже служил офицером в Финляндии. А Нина только школу окончила. Сначала вчерашние школьники рыли окопы вокруг Горького, а потом их всех призвали. Нина дослужилась до лейтенанта.

Через наше село Воротынец, через Смоленскую область из Белоруссии гнали скот от немцев. Привезли очень много эвакуированных. С нами на квартире тоже жили несколько человек. Помню, одна дама сшила мне красивое пальто из маминой суконной черной шали – в знак признательности за то, что мама  разрешила ей пользоваться папиной швейной машинкой – он был замечательным портным. Шитьем она и зарабатывала себе на жизнь.

Во время войны мы с мамой и младшим братом Женей, который родился 21 декабря 1941 года, очень голодали. Хлеба не было. Собирали на полях прошлогоднюю картошку. Принесем ее домой, мама ее в ведре как-то мыла, размешивала, делала черные лепешки и запекала. Летом было проще: кожурки какие-то собирали, то картошку с горох выкопаем, то зелень, лучок, морковку с огорода: вытащим, вытрем о штаны – и в рот. Мой двоюродный брат Мин водил нас к себе на огород, у его мамы была очень хорошая, крупная морковь. Утром она встанет, увидит, что кто-то в огороде побывал, и причитает: ой, опять у меня всю морковь выдрали.

В 1943 году я пошла работать в райисполком инспектором народно-хозяйственного учета Центрального статистического управления и стала получать 500 граммов хлеба, который мы не ели, а сосали, как конфетку, и раз в квартал учительский паек – 2 кг муки, полкило американского яичного порошка и 100 г сахарина. На моем иждивении были мама и братик. Какой-то паек мама получала за старшего сына-офицера. Так и жили: до обеда хлеб сосали, обедали пустым супиком, иногда картошкой. Живности уже не было. Когда Женя немного подрос, я устроила его в детский сад. Ходить туда он категорически отказывался, и мама стала брать в садике питание, которое ему полагалось.

Мы, инспекторы, собирали сведения о том, сколько колхоз намолотил зерна, сколько голов скота осталось, сколько коровы дали молока. В районе было 72 колхоза. У меня было 26 колхозов и 2 совхоза. Надо было каждый обойти и все сведения собрать. Транспорта никакого – всех здоровых лошадей забрали на войну. Осталась одна председательская кляча. Он ездил на ней, а мы бегали…

В 1944 году под Новый год, 31 декабря, пробежала по трассе туда и обратно 40 километров. Могла бы заночевать в колхозе, но захотела вернуться к мамочке – ведь утром Новый год! Вокруг лагеря для заключенных, которые строили трассу Горький – Казань. Участок, по которому я бежала, был уже отстроен. Страшно, а бегу. Домой попала около 1 часа ночи. Мама меня увидела, схватилась за голову – как ты могла, говорит, Боже мой. А на следующий день я заболела ангиной. Пошла к знакомому врачу Верочке, она мне горло чем-то смазала, а главврач Аким Васильевич, которого все звали Акимушкой, дал аспирин – никаких лекарств больше не было. 

Не помню точно, когда девушек через военкомат призвали учиться на снайпера. Но все пошли. Я стреляла хорошо и из пистолета, и из винтовки – нам дали специальные обрезы. Стреляли в воду. Каждой выделили участок. Но повоевать не пришлось: война закончилась раньше, чем нас призвали.

А в 1946 году меня неожиданно вызывают в райисполком на собрание, иду, переживаю – вдруг, думаю, выговор за что-то дадут. А меня, 19-летнюю,  наградили медалью «За доблестный труд в ВОВ».