Первая командировка

Одно только знаю: всякий раз по весне, отстоят свое время черемухины холода – и я живу ожиданием, что вот-вот, будто ни с того ни с сего всколыхнется в душе какое-то необъяснимое чувство и позовет меня за собой в среднерусские леса, на маленький разъезд, на берега красавицы Вори, где соловьи в эту пору поют лучшие свои песни. И тогда уже ничто не в силах удержать тебя дома, в Москве. Ни четыре часа езды в битком набитой электричке на исходе рабочей недели. Ни пересадка, что предстоит глубокой ночью в Калуге. Ни еще четыре часа скрипучим местным поездом в сторону Вязьмы. Пока наконец не откроются в запотелом окне Угрюмовские высоты, уже полный птичьего щебета лес и за ним – по самые крыши в тумане, как в собственных снах, разъезд.

 …Пишет с Угрюмова путейский бригадир Николай Вороватов – снова зовет к себе в гости. Коротко пишет: страничку, не больше – будто все, какие есть на разъезде, новости решил приберечь к моему приезду. Но и за то спасибо, что обо мне вспомнил,  что нашел время черкнуть несколько строк.

Сколько я ни буду ездить в Угрюмово, какие перемены там ни произойдут, он, разъезд, останется для меня все таким же, каким увиделся в первый раз. Голубой от елей лес. На фоне леса двенадцать домов, все в ряд и все окнами, как люди лицом, – к железной дороге. Бригадиров дом с резным крыльцом и рябиной перед окном... 

Пишет Николай, что все девять его километров перезимовали хорошо. Что поезда стали  ходить быстрее: от Калуги до Угрюмова теперь всего каких-нибудь три часа пути. Что березы, которые мы с ним когда-то посадили в поле, над братской могилой, те березы теперь большие – только вот боль, людская боль меньше оттого не стала в поле.

Есть что-то суровое в самом этом названии: Угрюмово, что-то невысказанное и молчаливое, как тишина. Как тишина над старыми окопами и траншеями, над рядами проволочных заграждений, в которых запутались, да так и остались по сей день стоять деревья. Как тишина после трехсот с лишним дней боев на Угрюмовских высотах, в поле перед Ворей. Как тишина над тысячами и тысячами могил, которыми обозначила себя линия фронта от Юхнова – через этот вот разъезд – до самого Гжатска. 

Кто сейчас возьмется точно сказать, где, на каких фронтах в сорок втором было всего труднее. Отсюда, от Угрюмовских высот до Москвы, если мерить напрямую, – двести километров. Тогда, в сорок втором, каждый из двухсот километров, отделявших столицу от линии фронта, был, по ощущению самих бойцов, короче, чем сейчас, потому что каждый бой здесь все еще засчитывался как бой за Москву. Те, кто сражался под Угрюмовом, точно знали, что так же, как они, сражаются другие на других фронтах – под Сталинградом и Тихвином и совсем рядом – подо Ржевом и Юхновом. Еще одно они знали: вопрос – выстоит ли Россия? – решится от того, выстоит ли каждый из них там и здесь, на высотах этих, в этом поле…

      В поле этом вспомнишь поневоле:

     Жизнь прожить – не поле перейти.

     Назовите мне такое поле,

     Что без боя пройдено в пути.

     Куликово ль? Это ль, перед Ворей?

     Не одна ль во всех полях земля?

     Сколько с нами разделили горя

     Полем боя ставшие поля!

Застыл, стоит сейчас на виду у всех высот, в поле, на пьедестале бронзовый солдат с припорошенной снегом головой. Стоит в государственной печали над могилой боевых друзей, заслонивших собой в этом поле всю страну и ее маленький разъезд.

Вот почему каждый год по весне, в канун праздника Победы собираются угрюмовцы, стар и млад, идут сюда поклониться памяти павших, несут с собой цветы самые разные. Как приведут могилу в порядок, снимет путейский бригадир Николай Вороватов свой картуз и скажет самые лучшие, какие только знает, слова о незнакомых бойцах, заплативших жизнью за то, чтобы всегда стоял на земле дедовский, отцовский и его разъезд, чтобы днем и ночью громыхали составы на фамильных километрах, чтобы рябина рдела перед окном дома...

От таких слов застынут старики, притихнут на минуту ребятишки и старые солдатки будут думать, что и на могилах их мужей и сыновей, павших в других полях – под Ельней и Клином, под Белгородом и Старой Руссой, сейчас незнакомые русские женщины, наверное, сажают точно такие же, как здесь, цветы.

Здесь давно поселилась тишина. Но до сих пор еще нет-нет да и охнет земля от взрыва проржавевшей мины. До сих пор еще сидят в телах берез осколки снарядов, и в непогоду под ветром скрипит и стонет от старых ран лес. До сих пор матерям, что со всей России, – по снегу, по траве – проложили сюда самую горькую в своей жизни тропу, всем матерям России  в том поле почему-то кажется тот бронзовый солдат похожим на их сыновей, снящихся до сих пор живыми.

С весны, все лето и до глубокой осени горят в поле, не затухают яркие до боли в глазах цветы и тихо стоит, склонясь над солдатской могилой, березовая грусть благодарной России.

Каждый год я спешу в Угрюмово и сам не могу себе объяснить – почему. Ладно бы там что-то особенное было у меня связано с той первой моей командировкой. Так нет же, командировка как командировка, только разве что первая. Ладно бы я привез из той командировки первый свой очерк. Так тоже нет, он был написан потом, и вовсе не об Угрюмове. Об Угрюмове я до сих пор толком ничего и не написал и не знаю, напишу ли когда что-нибудь.

Одно только знаю: всякий раз по весне, в начале мая, схлынут черемухины холода – и я снова живу ожиданием, что вот-вот всколыхнется в душе неотступное, как зов, чувство и поведет меня за собой в среднерусские леса, на знакомый разъезд, на берега красавицы Вори, где в эту пору соловьи поют лучшие свои песни.

Так вот каждый год спешу сюда, спешу и сам не могу взять в толк – зачем. То ли я каждый раз заново открываю здесь для себя Россию – то ли в России каждый раз заново открываю самого себя?